Хабаровск, 10 июня, AmurMedia. Проклятия в адрес "региональных баронов", "местных правителей, самодуров" и т.д. - иными словами в адрес губернаторского корпуса были едва ли не ведущей партией в политическом оркестре России второй половины 90-х - начала "нулевых" годов. Действительно, власти губернаторов на "своих" территориях мог только остро завидовать президент, а власти отраслевого зама - министр федерального министерства. Что же произошло? Почему сильные властные и авторитетные губернаторы 90-х, "императоры в своем королевстве" исчезают с политической сцены, сменяясь за редчайшим исключением робкими, льстивыми и коварными слугами? Почему сегодня, когда последний "региональный барон" Ю. Лужков, сошел со сцены, все чаще раздаются голоса о том, что все было с ними не так плохо, как хотелось бы? Рассуждения на эту тему опубликовал в своем блоге https://lenya.livejournal.com/. хабаровский социолог и философ Леонид Бляхер. Предлагаем их вниманию читателей РИА AmurMedia.
"Путеводной нитью в наших рассуждениях будет концепция "административных рынков" (В. Найшуль, С. Кордонский) и концепция "силового предпринимательства", выдвинутая Вадимом Волковым. Первая позволит, как я надеюсь, понять механизм работы государства, особенно на региональном уровне. Вторая - даст возможность осмыслить его субстанциональные характеристики. Итак.
Провал перестройки не в последнюю очередь был связан с "выжидательной позицией", которую заняла бюрократия эпохи Горбачева. К тому времени, как убедительно показывает В. Найшуль, местная бюрократия в достаточной степени приватизировала властные функции государства для того, чтобы любое решение, принимаемое "в верхах" должно было пройти сложный процесс торга-согласования, прежде, чем быть реализовано. Бюрократия, чьи интересы оказались ущемлены, и блокировала любую активность "прорабов перестройки". Их сигналы просто не доходили до адресатов. Потому-то к власти и приходит единственный политик "ближнего круга", избравший "харизматический", принципиально внеинституциональный тип общения с населением, Борис Ельцин.
Однако последствием победы такого типа политической коммуникации стал развал государственного механизма, многочисленные и нелепые попытки в начале 90-х хоть как-то стабилизировать ситуацию. Вместо обмена власти на собственность, что должно было, по мнению идеологов постперестройки, позволить миновать неприятный период борьбы за власть, возникает хаотическая реальность в распадающемся обществе. Кирилл Коктыш назвал этот период "балансом слабостей". Сильных в Новой России не оказалось. Во всяком случае, в легальном пространстве.
В условиях отсутствия "силы" главной технологией выживания становится "теневая", подлинно "народная" приватизация собственного рабочего места, основы которой были заложены несунами (расхитителями социалистической собственности) советской эпохи и ранним кооперативным движением. Всемогущий бартер вплоть до выплаты зарплаты утюгами и гробами стал формой легализации такой приватизации.
В наиболее сложном положении оказались работники государственного аппарата, чьим единственным ресурсом была делегированная им и частично приватизированная ими власть. Ведь именно она-то и распадалась, порождая все новые "центры слабости". Тем не менее, наличие реликтовой, с советских времен, власти позволило бюрократии пережить трудные времена, полностью приватизировав собственные властные полномочия, на тот момент не особенно востребованные. Они были почти лишены возможности "производить силу" и порядок посредством силы.
Главными производителями силы в тот период становятся ОПГ, "крыши". Об этих "силовых предпринимателях" столь убедительно и ярко написал В. Волков, что нам остается только кратко пересказать его мысли. Бизнес, да и просто социальное взаимодействие остро нуждается во внешней (силовой) упорядоченности, разрешении гоббсовой проблемы - превращения "войны всех против всех" в некоторую систему общих и понятных правил. Криминальные крыши и смогли создать такие правила. Они были жестокие, совсем не демократические и не гуманные. Но на тот момент были ТОЛЬКО они. К "бандитам" обращались за третейским судом и первые бизнесмены с целью гарантировать сделку, и "простые граждане" с жалобой на ЖЭУ. Государевы люди до 1996 (а реально, дальше) новой реальности, просто, не видели. Законы такого видения не позволяли. Забавляют сегодня активно ведущиеся в самых разных кругах разговоры о "связях" того или иного бизнесмена или политика с "мафией", "преступностью". Мне кажется, что гораздо труднее найти какого-либо активного социального (экономического, политического) агента, который не был бы с ней связан. ОПГ ("крыши") были реальными "силовыми операторами", регулирующими стихийный рынок первых постсоветских лет.
Однако, несмотря на всю романтику "плаща и кинжала", "братвы" и "общака", как только бизнес вышел за рамки совеем уж малого, ему понадобился иной силовой оператор. В стихии тотальной торговли начала 90-х, эпохи бабушек у остановок, поездок в Турцию и Китай, "вещевых" зарплат, неуверенности и выживания локальные сообщества вполне успешно регулировались криминалитетом. Но как только складываются первые сколько-нибудь крупные предприятия, связанные с осуществлением экспортно-импортных операций, криминал не срабатывает. При всех страшилках на тему криминальных сообществ, поделивших Россию между собой и вершащих ее судьбы на тайных сходках и стрелках, ОПГ оставались локальными операторами. Все попытки "выхода" на новую территорию блокировались местным ОПГ. Даже, если интервенция оказывалась успешной, "положенец" мгновенно становился самостоятельным. Абсолютная нелегальность этих операторов тоже была существенной проблемой. Ведь зарубежный партнер требовал насколько-то легального статуса. Здесь и включается государство в лице служащего, приватизировавшего определенный силовой (функциональный, бюрократический и т.д.) государственный ресурс.
Этот ресурс (легальность, возможность согласовывать межрегиональные и внутрирегиональные интересы, принуждение к исполнению определенных "правил игры") и предлагается к продаже. Его качество (возможность и легитимность применения насилия) оказывалось, в целом, выше, чем у ОПГ, спектр услуг - шире, а цена услуги - ниже. Поскольку каждый чиновник-продавец услуги вполне удовлетворяется небольшой платой, то совокупный платеж (все взятки, расходы на "дружбу", официальные платежи) был, в целом, не особенно большим. Во всяком случае, по данным интервью с предпринимателями в тот период, он был намного меньшим, чем платежи "крышам" или "белые" платежи. При этом был намного более эффективным с точки зрения экономического или социального агента. Он позволял не только избежать угрозы государственной санкции, которая к концу 90-х уже была относительно реальной, но и приобрести необходимую услугу: взаимодействия с партнером, возврата долгов, защиты на рынке от конкурентов и от появления новых игроков, легализация социального статуса, включение механизма принуждения к исполнению правил.
Рынок получил необходимые силовые услуги, а чиновник необходимую финансовую поддержку. Однако для того, чтобы силовая услуга была оказана, ее "владелец" должен быть включен в сложную систему АДМИНИСТРАТИВНЫХ ОБМЕНОВ. Он "торгует" не только с экономическими и социальными агентами, но и с другими обладателями силового ресурса. При этом, вышестоящий по легальной иерархии обладатель ресурса отнюдь не обязательно является сильнейшим. Здесь принципиально важным оказывается не формальный ранг, а ценность приватизированного государственного ресурса. Министр, к примеру, мог не "контролировать реальные потоки", а его зам - полностью контролировал. Смысл министра был только в том, чтобы легитимизировать деятельность зама - реального силового оператора. Соответственно распределялись и доходы. Но для осуществления властного (силового) действия данный оператор нуждается в "союзе" с другими, расположенными в рамках иной иерархии. Так сказать, не по вертикали, но по горизонтали. Их услуги он тоже вынужден, так или иначе, "оплачивать". Например, сотрудник администрации области может нуждаться в услугах начальника УВД города или прокурора, или сотрудника другого департамента.
Цена административной услуги складывается, таким образом, из дохода чиновника (взятка, откат) и его издержек по ее оказанию, производству услуги. Издержки же составлены из "подношения" вышестоящему начальнику, легитимизирующему сам акт приватизации государственного ресурса, покупки услуги "сопряженных" силовых операторов. Ограничителем же цены услуги (отнюдь не "предложения, от которого нельзя отказаться") выступал платежеспособный спрос. При изъятии "в два горла" экономический агент уходил в "тень", под прикрытие криминальных операторов, менял территорию бизнеса, прекращал экономическую деятельность. Так, в первые годы губернаторства в Приморье Сергея Дарькина, в связи с резким увеличением цены административной услуги, едва ли не четверть всех зарегистрированных во Владивостоке фирм сменила "место жительства". Дальнейшее же распределение внутри административной структуры, точнее, административной сети в зависимости от значения того или иного оператора в акте производства и сбыта услуги. Наиболее значимый участник производства услуги и оказывается ее собственником.
Сам рынок, пронизывая все общество, был достаточно сложно иерархически организован. На его "низовом" уровне, уровне локальных сообществ "красные" крыши продолжали отчасти конкурировать с криминальными. Правда, последние или "срастались" с властью, или вытеснялись из бизнеса. Функцию основного легитиматора хозяйственной жизни территории и выполнял губернатор. Именно он был верховным "разрешителем" и для силовых операторов, и для экономических агентов. Форма силовой организации пространства была достаточно простой.
Возникало предприятие-посредник, наделенное особыми преференциями (льготное налогообложение, льготное таможенное обслуживание, силовая защита государственных структур). Главой такого предприятия становился "свой" человек. Использование этого посредника давало ощутимый эффект. А его "доход" и составлял основную массу административных платежей. Соответственно, бизнес, не участвующий в таком взаимодействии, просто, вытеснялся с рынка. Его продукция оказывалась или абсолютно нелегальной, или намного более дорогой. Понятно, что в схеме всегда найдутся исключения. Возможен вариант наличия крайне значимого личного ресурса чиновника или экономического агента. Тогда обмен протекал на иных условиях. Возможна и работа чиновника "по вечерам на дому". Но это только дополнение к базовой схеме.
Поскольку вся эта деятельность, при ее крайней востребованности, была не вполне законной. По крайней мере, могла быть осмысленна как таковая, возникало специфическое состояние, которое можно обозначить, как презумпцию виновности". Принципал (в данном случае, губернатор) знает, а агент признает это знание о том, что деятельность агента может быть расценена, как преступная. А вот будет или нет применена санкция, зависит от правильности поведения на рынке административных услуг, правила игры на котором к концу 90-х вполне обрели завершенный и осознаваемый всеми участниками характер. Через посредство презумпции виновности и выстраивался механизм доверия для участников административного рынка.
Поскольку основным источником легитимации власти губернаторов в тот период были прямые выборы, то вольно или невольно он включал в структуру распределения "административной ренты", точнее, обладал административный рынок достаточно серьезным "социальным налогом" в пользу населения, чья лояльность поддерживалась несколькими составляющими. Пал Тамаш писал о "купленной лояльности". К рассматриваемому периоду это может быть отнесено лишь отчасти. Бесспорно, социальный налог, которым облагался бизнес, был формой покупки лояльности главного легитиматора - населения. Но через посредство оказания административных услуг, производства порядка в самых важных для населения "серых" зонах губернаторский уровень производства порядка был связан с действительной жизнью большей части граждан России. Понятно, что термин "губернатор" - это не обозначение должности и даже не обозначение лица. В данном случае, речь идет о действительном собственнике властной услуги на территории. Персонально (и в отношении "должностей") властное распределение могло быть различным, как и типология участников административного рынка, уровень их платежеспособности или содержание услуги. В соответствии с этим выстраивались различные варианты политических режимов.
Федеральная власть была включена в эту структуру в нескольких отношениях. Не стоит забывать, что она (власть центра) имела права "второй инвестуры", т.е. легитимизировала деятельность губернаторов. Конечно, всенародное избрание было основной легитимацией, но строптивому губернатору могли на федеральном уровне создать серьезные проблемы. Соответственно, в направлении центра направляется не только "белые" (в тот момент незначительные) отчисления, но и часть "настоящих" доходов. Так сказать - налог на легитимацию. Функционально же центр включался в рынок в двух отношениях. Во-первых, уже в тот период существуют Всероссийские предприятия, нуждающиеся в правилах игры для всей страны. При всей рыхлости этих правил, они были и контролировались именно центральным правительством. Они же выполняли функцию своего рода "международного права" при осуществлении межрегиональных трансакций. Именно эта - важнейшая и необходимая - функция федерального центра удерживала страну в одном политическом пространстве. Крики о "растаскивании" России "по региональным углам" не более, чем пропагандистский ход в борьбе нанайских мальчиков между центром и регионами.
Таким образом, к концу 90-х сложилась вполне рабочая, "рыночная модель" государства, взаимодействующая с населением и экономикой, оказывающая им необходимый спектр услуг. При этом существовал реальный федерализм, и название Российская Федерация отнюдь не было данью непонятной традиции. Понятно, что структура эта была не легальной, "серой", а не "белой". Но ее легализация, как показывал В. Радаев, была вполне реальной. На рубеже столетий Российская Федерация вполне могла стать страной с эффективно работающим государством, регулируемым административным рынком. Но история выбрала иной путь.
Задумываясь о том, как сходили с политической сцены "региональные бароны", губернаторы 90-х годов, невольно задаешься вопросом: почему так легко удалось сломить тех, чья власть уже несколько лет назад казалась абсолютной и незыблемой? Каков механизм и каковы последствия их "ухода"? Ответить на эти вопросы мы и попробуем ниже.
В "нулевые годы", когда нефть уже сделала исторический рывок по подъему России с колен, но уверенности, что это надолго, еще не было, федеральная власть обнаружила парадоксальную ситуацию. Страной управляет не она. Под федеральной властью в данном случае, понимается политическая группа, пришедшая во власть с новым президентом. "Старая" федеральная власть - семья и примкнувший к ней нефтегазовый и прочий сырьевой бизнес хоть и не управлял единовластно, при всех стремлениях к оному "царя Бориса", но активно участвовала в управлении через те же механизмы административного рынка, базирующиеся на системе неформальных практик и договоренностей. Она была, своеобразным "третейским судьей" в спорах и конфликтах между губернаторами, между губернатором и мэром крупнейшего города и т.д. Новая власть в этих договоренностях доли не имела. Собственно, авторы "проекта Путина" на это и рассчитывали, стремясь закрепить за собой роль Всероссийского третейского судьи.
Просчет здесь был не в уникальной "харизме Путина". То, что она - продукт медиа и PR усилий сегодня не вызывает особого удивления. Просчет был, как и у большей части российских правительств последних столетий, в банальном незнании страны, которой предполагалось управлять. Социология, на которую, вроде бы предполагалось ориентироваться, делилась на придворную, работающую в стиле "чего изволите", и оппозиционную, ориентированную на борьбу с "бесчеловечным режимом". Нормальное неангажированное знание были не в чести и в первой группе, и во второй. В результате активные представители уходящей "семьи" просмотрели то обстоятельство, что значительная - до половины - часть населения оказалась в числе аутсайдеров реформ 90-х годов. А сами члены правящей в тот момент группы, при том, что уже успели осознать необходимость популистских жестов, воспринимались этим слоем как символы социального унижения и личные враги. В эту, социально ущемленную группу попало немало и артикуляторов общественных настроений - писателей, журналистов, иных представителей культурного истеблишмента советской эпохи. Они и составляли крайне широкую и разнородную антиельцинскую коалицию, видевшую в Путине своего лидера и защитника от политиков и "олигархов" ельцинского круга.
Однако эти настроения так и остались бы настроениями, если бы не существовала мощная (по крайней мере, многочисленная) прослойка бюрократии в 90-е годы отстраненная или почти отстраненная от участия в административном рынке. Так, например, министерство образования в 90-е годы в минимальной степени контролировало вузы. Последние научились обеспечивать себя сами. Создали достаточно емкий, даже на фоне демографического спада, рынок образовательных услуг, по существу, продажи образовательных статусов. Не то, чтобы в центральное министерство уж совсем не шло никаких отчислений. Но, как от всякой услуги, которая не особенно нужна, от услуг министерства, просто, откупались, вполне удовольствовавшись услугами местных силовых операторов. То же происходило и в ряде других отраслей.
Занимая достаточно высокое место в формальной бюрократической иерархии, эти деятели и даже группы, выпадали из административного рынка. В их услугах, попросту, не нуждались. Они-то, более, чем ущемленная часть населения, стали основой, проводником идей построения вертикали власти, т.е. насильственного внедрения себя в административный рынок. Описывать фактографические перипетии этого процесса не особенно интересно. Они описывались уже десятки раз, в том числе и автором этих строк. Гораздо интереснее проанализировать механизм превращения всевластного губернатора в одно из должностных лиц. Концепция административного рынка и станет здесь нитью Ариадны. Итак.
Правила игры 90-х годов были таковы, что основной массив полномочий по производству и продаже населению и бизнесу административных услуг находился на губернском уровне. Цена услуги определялась ее реальной полезностью/необходимостью, издержками на ее производство и платежеспособным спросом населения. Попытка повысить цену приводила к мгновенному переходу бизнеса "в тень" или оттоку его на другую территорию. К концу 90-х "прейскурант" административных услуг устоялся, а колебания определялись большей или меньшей успешностью региональной экономики. Для разрушения "произвола региональных баронов" и были применены экономические методы.
Неформальные отчисления в пользу федерального уровня в 90-е годы были незначительны, поскольку основной массив "разрешений" выдавали местные власти. Сами же эти отчисления входили в цену услуги. Они-то и начинают повышаться всеми путями. На рубеже веков начинает усложняться система лицензирования местных структур со стороны федеральных легитиматоров. Соответственно, возрастает цена услуги. Чем больше отчислений - формальных и неформальных - приходится делать региональным властям, тем дороже и невыгоднее оказывается для местного бизнеса приобретение у них административной услуги. В конечном итоге, само приобретение ее упирается в границы платежеспособного спроса и ... становится невозможным. Вместо "розничной торговли" порядком и силой, осуществляемой на региональном уровне, возникают единые центры продажи этих услуг - федеральные органы власти. Губернаторский уровень управления оказывается бессмысленным и заблокированным.
И бизнес, и региональная власть стремительно движутся "в тень". Смысл движения - дистанцироваться от навязанных центром властных услуг и сохранить возможность по производству порядка на территории. Здесь и возникает "борьба с коррупцией", как средство уничтожения "тени". Ее успех, а успех был несомненным, базируясь на той же страстной ненависти аутсайдеров 90-х годов к региональному начальству, парализовал все низовые, территориальные органы власти, лишив их возможности участия в административном рынке. Их услуги, как прежде услуги криминальных "крыш", оказывались слишком дорогими и не всегда эффективными. Федералы все чаще оказывались сильнее.
Но и на федеральном уровне все было совсем не просто. Уничтожение региональной власти, как власти, привело к чудовищному усложнению государственной машины. Понадобились все более разрастающиеся и дорогие контрольные органы, контролеры за контролерами и так до бесконечности. Навязанные услуги приобретались по все более высокой цене. В кратчайшие сроки покупка права и порядка оказалась доступной только предельно узкому кругу владельцев крупнейших сырьевых отраслей, связанных с держателями основных силовых и административных ресурсов. Местный бизнес постепенно выдавливается из страны, исчезает или сливается с основными игроками. Остальная часть населения сама из категории покупателей административной услуги переходит в категорию продавцов нового популярного товара - лояльности.
Административный рынок в стране умирает, а его основные участники становятся просто лишним элементом в системе управления. В этих условиях их смещение не является проблемой, протекает, как по волшебству при пассивном одобрении населения, которое перестает видеть в губернаторах - защитников. Но новое положение дел и приводит к формированию ДВУХ непересекающихся реальностей. Реальности власти и реальности общества. Область их взаимодействия - рынок административных услуг - исчезает. Сделка по покупке/продаже лояльности и оказывается ЕДИНСТВЕННОЙ формой контакта между этими реальностями. Построенная вертикаль власти опирается на крайне зыбкую, болотистую почву, устоять на которой сегодня предельно сложно".
О взглядах Леонида Бляхера на текущее состояние российского государства и общества смотри также "Сходство ЕР и КПСС - категорическое заблуждение".
Справка:
Бляхер Леонид Ефимович - (р. 05.08.1965) - спец. в обл. соц. филос. и филос. культуры; д-р. филос. наук, проф. Род. в Душанбе. Окончил филол. ф-т Таджикского гос. ун-та (1989). Работал в вузах Душанбе и Хабаровска. С 1994 - доц., в наст. вр. - проф., зав. кафедрой филос. и культурологии ТОГУ. Канд. дисс. - "Философские основания культурологического моделирования социальных процессов (актуализация парадигмы М.М.Бахтина)" (1994); докт. дисс. - "Социальный хаос: философский анализ и интерпретация" (1998). Обл. науч. интересов: филос. иссл. нестабильных (хаотических) соц. и культурных систем. Хаос выступает здесь аналогом хайдеггеров-ского "раскрывающего пространства", в к-ром механизмы качественных соц. и культурных изменений становятся видимыми и изучаемыми. Иначе их изучение наталкивается на "парадокс непоименованности": кризисная соц. реальность, обозначенная с помощью любой априорной системы категорий, остается неназванной, а значит невидимой для исследователя. Преодолеть указанный парадокс позволяет методол., эксплицируемая в ходе диалогич. иссл. теор. наследия М.М.Бахтина, в к-рой кризисная коммуникация, оборачиваясь из сферы эпистемологии в сферу онтологии, выступает основанием кризисной соц. реальности. Анализ кризисной коммуникации как соц. онтологии позволяет выделить виртуальные соц. образования, определяющие возможные варианты будущей стабильности. Соч.: Сквозные идеи русского гумболъдтианства // Эстетическое наследие М.М.Бахтина и современность. Саранск, 1992; Смыслозначение в культуре: действительность и возможные культурные и художественные миры. [В соавт.] // Духовность и культура. Смысл культуры. Екатеринбург, 1994; Культурологическое моделирование социальных процессов // Актуальные проблемы социологии и политологии. Вып.1. Хабаровск, 1996; Виртуальные состояния социума, или Шансы и риски открытого общества в России. М., 1997; Человек в зеркале социального хаоса. Хабаровск, 1997; Картины мира. Хабаровск, 1998; Оговоренностъ и непоименованность: пересечение параллельных онтологии в творчестве А.Платонова // Slavica gelvetica. Bd.58. Bern, 1998; "Золотое звено" или оптимистические этюды о высшем образовании. [В соавт.] // В. Международной академии Высшей школы. 1999. № 2. Разработчик программы "Социальная адаптация безработного населения г. Хабаровска"; владеет немецким, чешским, польским и дари (таджикским) языками.
