AmurMedia, 28 октября. Доктор философских наук, профессор кафедры "Международные коммуникации, сервис и туризм" ДВГУПС Александр Брейтман не торопится называть себя писателем, хотя пишет и издаётся. Он не придумывает вымышленные миры, предпочитая рассказывать о том, что видел сам, о событиях, оставивших след в памяти.
Много лет Брейтман преподаёт культурологию и общается со студентами. Он наблюдает за молодым поколением, пытается понять его и ищет способы пробиться сквозь обыденную отчуждённость — люди прячутся за экранами телефонов, за формальными ответами и стандартными правилами.
В разговоре с ИА AmurMedia Александр Брейтман рассуждает о том, зачем человек начинает писать, почему не считает писательство бизнесом и можно ли научить молодого человека думать и принимать решения самостоятельно. Именно через наблюдение за жизнью писатель предпочитает вести общение, и отчасти это интервью напоминает небольшой сборник коротких рассказов.
Александр Брейтман. Фото: Личный архив
— Александр Семёнович, почему вы, будучи писателем, пишете скорее то, что можно назвать публицистикой или воспоминаниями, а не фантастику, фэнтези или, допустим, детективы?
— Я на себя много не беру. На самом деле это вопрос для меня принципиальный, хотя, возможно, кроме меня самого, он никого особенно не волнует. Многие авторы пытаются быть как Толстой или Тургенев: создать собственные миры. Я прекрасно понимаю, что написано уже очень и очень много, и сейчас — спустя сто лет после Толстого — невозможно встать в этот ряд и пытаться писать, как настоящий писатель. А что я могу сделать? Писать о том, что мне действительно интересно для меня и что я хорошо знаю. А хорошо я знаю собственную жизнь. К тому времени, когда начал писать, я уже успел её обдумать. И это оказалось чрезвычайно интересно.
— Вы сказали "настоящий писатель". Чем настоящий писатель отличается от ненастоящего?
— Я имею в виду большого писателя. Жена мне говорит: "Саша, хватит дурака валять, ты писатель". А я не уверен, что это так. У меня нет интереса создавать мир, придуманный воображением. Хотя, конечно, и Толстой хорошо знал историю описываемых событий, а многие люди узнавали себя в его героях.
Я не хочу писать о ком-то так, чтобы люди узнавали себя. Например, одна знакомая говорит мне: "Сан Семёнович, вы обо всех написали, а обо мне — нет". Я отвечаю: "Понимаете, Валентина Владимировна, если пишешь о человеке, которого хорошо знаешь, нужно показать его таким, каким ты его понимаешь, — и с хорошей стороны, и с дурной. Если написать только хорошее, это будет неинтересно. Получится, как у Манилова: слишком много сахару переложено. Спрашиваю: „Вы хотите, чтобы мы с вами рассорились?" .
О ком я пишу? О тех, кому благодарен, кто был в моей жизни. Многих уже нет в живых, и я вспоминаю их с удовольствием и уважением. Но пишу только о том, что сам пережил.
— С таким подходом я скорее согласен, чем нет. Хотя художественный вымысел, додумывание, преувеличение тоже имеют право на существование. Но тогда неизбежно возникает вопрос: для чего человек пишет?
— Жизнь порой поворачивается такими сторонами, что ничего и придумывать не надо: случаются вещи, в которые я сам бы не поверил. В моей жизни случалось много интересных встреч и событий.
Желание писать появилось, когда мы с супругой были в санатории в Тумнине. Сейчас туда приезжают на неделю, максимум на десять дней, а я по советской привычке сказал: "Нам же надо полечиться двадцать один день, как раньше". Через неделю я уже заскучал и не знал, чем заняться. Пошёл в бухгалтерию, взял лист бумаги — с одной стороны чистый, с другой исписанный. Жена напомнила: "Ты же что-то хотел написать". И я легко, почти без исправлений, написал несколько рассказов о своей жизни, воспоминаний.
Это было так здорово! Примерно два года я ждал утра, чтобы встать, неважно — выспался я или нет, выпить крепкого кофе, сесть за стол и писать. Я получал от этого настоящее удовольствие.
— Любое занятие в идеале должно приносить удовлетворение. Простое удовольствие от возможности высказаться — пусть даже для самого себя.
— И себя понять.
— Можно ли тогда считать это своего рода аутопсихотерапией?
— Писательство может быть терапией, если человека что-то мучает и он пытается изложить на бумаге то, в чём ему трудно признаться, какие-то поступки, которые ему самому не нравятся. Но у меня такого не было: меня ничто не мучило, и я не садился писать, чтобы от чего-то освободиться. Меня просто интересовала та жизнь, которая была, прошлое, даже барак, деревянные дома, слободка, овраг, дворовая компания. Всё это вызывало во мне интерес. Конечно, хотелось, чтобы потом кто-то прочитал, посмотрел. Всё это во мне так горело, что я читал написанное вслух в компаниях, знакомым людям.
— То есть потребность в читателе всё-таки была?
— Да, она года два во мне горела, а сейчас поутихла. Иногда написать что-то хочется, но уже нет такого страстного желания поделиться. Я даже издал две книжки через издательство Ridero. У них такой подход: они принимают авторов, которые к ним обращаются, потому что вдруг книга окажется интересной и будет пользоваться успехом. Сначала у меня вышла одна книга, потом вторая. Первая называется "Персона нон грата" (18+) — на самом деле я нередко оказывался персоной нон грата. Вторая — "Профессор, снимите очки-велосипед" (18+).
Книги. Фото: ИА AmurMedia
— Это из Маяковского про "очки-велосипед", да?
— Да. Я просто отправил тексты, они сделали макет и разместили книги на своих площадках, в том числе на Ozon (18+). Есть и "ЛитРес" (18+) — главная площадка, где продаются электронные книги. Вдруг пойдёт? У них договор "роялти": они предлагают не отказываться от вознаграждения, хотя можно было бы распространять книги бесплатно. Мы поставили самую низкую цену. Но особого спроса нет, никаких выплат я не получал, хотя отзывы приходили.
— Вопрос о писательстве как бизнесе. Человек садится и думает: "Сейчас найду горячую тему, придумаю сюжет, подберу стиль". У него есть навыки, и он изначально занимается литературой для заработка. Нужна ли нам такая литература? Ведь её немало.
— Не знаю, получится ли вообще что-нибудь из такого подхода. Мне уже достаточно лет, чтобы не рисоваться, не кокетничать и не придумывать красивые образы. Мне просто интересно писать. Я, пожалуй, даже доплатил бы кому-нибудь за возможность сидеть за столом и заниматься этим. О бизнесе я не думал. Поэтому я с улыбкой воспринимал всё это, когда заключал договор. Там была графа "роялти" — оказывается, это типа королевское вознаграждение. Думаю: зачем так назвали? Какой ещё королевский гонорар? О чём вы говорите?
— Есть такая музыкальная поговорка: у каждого настоящего музыканта должна быть хорошая дневная работа. Имеется в виду, что творческая профессия не всегда позволяет человеку даже прокормиться. Вы ведь зарабатываете преподаванием?
— Я уже тридцать пять лет работаю в вузе — половину жизни. До этого была сельская школа, потом четыре года я работал на стройке. Два года служил в стройбате заместителем политрука роты, был и другой опыт — лектором в кинопрокате. Это была хорошая возможность работать с большой аудиторией: в огромном зале "Гиганта" собиралось, наверное, около тысячи человек. Тут как не вспомнить известного в Хабаровске человека — Эдуарда Моисеевича Корчеварёва.
— Можно назвать его "кинопросветителем", человеком, болевшим кино и популяризатором высокого кинематографа.
— Да. Не знаю, как мне его назвать — наставником, учителем. Для меня он был очень важным человеком. В вуз я пришёл в девяностые, во время волны гуманитаризации образования. Тогда возникла новая дисциплина, которая теперь называется культурологией, а вначале это была история мировой и отечественной культуры.
— В ваших рассказах много о студентах, отражены преподавательские будни.
— В рассказе "Следующая станция — Университет" (16+) — да.
"На замечания преподователей она реагировала весьма своееобразно — ругалась матом. Правда делала это невнятной скороговоркой, максимольно понизив регистр и уровень звука. Тем не менее отдельные хорошо известные слова были вполне различимы. Была она грубовата, если не сказать больше. ... Сложно было разглядеть под её солдатской прямотой присущее ранней юности девичье очарование. Уловки женской привлекательности ей также были чужды. При случае она легко посылала каждого, кто по неосторожности или наивности пытался, как ей казалось, хотя бы заглянуть за грубо и наспех сколоченный её неумелой рукой неровный защитный частокол с торчащими там и сям остриями гвоздей. Её отчисление было вопросом времени, причём — ближайшего. И тут мы с доцентом К. нарушили само собой разумеещуюся последовательность. происходящего: мы взяли Сашу на поруки, поставив на кон своё честное имя и относительно спокойное профессорско-доцентское кафедральное существование."
Тематическое фото. Фото: Личный архив
— В других рассказах — моё детство, в других — Петербург с его бурными девяностыми. Есть история о том, как я ехал в поезде с так называемой "Бригадой-36" и рисковал жизнью: меня могли выбросить из движущегося вагона.
"Бригада-36" — сленговое название кочевых бригад карточных шулеров (катал), промышлявших в поездах дальнего следования. Число 36 отсылает к количеству карт в игральной колоде.
— Да, это и есть настоящая литература в том смысле, что она иллюстрирует реальную жизнь. Интересен один нюанс. Вы много общаетесь с молодыми людьми — в основном в возрасте 18–20 лет.
— Да, в основном у меня первый курс.
— Это важный аспект: такой опыт не может не отражаться на умозаключениях.
— Последнее, о чём я писал, как раз было о студентах.
— Каждое новое поколение отличается от предыдущего. Складывается впечатление: люди, которым сейчас пятьдесят и больше лет, ментально, по привычкам и миропониманию, гораздо ближе к поколению своих отцов, чем нынешние восемнадцати-двадцатилетние к своим родителям. Согласны?
— Дело в том, что родителей нынешних студентов я знаю хуже, чем самих студентов. Я много лет преподаю культурологию: говорю с ними о человеке, его потребностях, об основах мировых религий. Это гуманитарный блок, который обычно попадает на первый курс.
Раньше меня даже задевало: почему мне приходится преподавать совсем детям? Думал, что со студентами четвёртого курса было бы интереснее, ведь они уже взрослые. Но быстро понял, что четверокурсники часто уже ушлые: им нужно получить закорючку в зачётке, а больше почти ничего не требуется. А восемнадцатилетних можно разговорить.
Раньше была проблема: студенты постоянно жевали жвачку. Я над этим смеялся и подтрунивал, а теперь это как-то поубавилось. Последние лет десять появилась другая проблема — телефоны. Но у меня ещё хватает сил и умения говорить с аудиторией, чтобы в конце концов они телефоны откладывали.
Мне интересно наблюдать за ними на лекциях, а особенно на практических занятиях. Вижу, что кто-то спит, кто-то сидит в телефоне. И понимаю: если я делаю замечание, то что предлагаю взамен? Начинаю с ними разговаривать, и многие примерно к третьему занятию включаются. Начинают говорить сами.
— Может, люди стали неинтересны сами себе, поэтому смотрят на чужую жизнь в смартфон?
— Возможно. С восемнадцати-двадцатилетними проще: в них ещё прорывается подлинная жизнь, не замордованная, не поставленная в строй. Им нужна возможность свободно высказаться. Я спрашиваю, чувствуют ли они себя свободными, интересуется ли кто-нибудь их мнением? И в итоге один-два человека отвечают примерно так: "Нам всё время говорят: нас очень интересует ваше мнение, ваша позиция. На самом деле их наша позиция не интересует. Им нужно, чтобы мы соответствовали уставу, какой-то бумаге, чтобы двигались туда, куда нам говорят".
— Для прогресса такой подход, наверное, не очень полезен.
— Вот поэтому, когда я с ними разговариваю, вижу, как у них загораются глаза. Начинаешь говорить по-живому, без презентаций, проекторов и компьютеров. Иногда, конечно, техника нужна, но в основном преподаватель должен быть живым человеком.
Тематическое фото. Фото: Личный архив
— Насколько часто студенты подкидывают вам поводы для того, чтобы сесть и что-нибудь написать?
— Приведу пример. У меня есть дисциплина "История и теория медиа". Её предложили мои коллеги, заведующие кафедрами. Я, честно говоря, не специалист по медиа. В каких-то энциклопедиях — общероссийских или по странам СНГ, которые когда-то издавались, я числюсь среди медиапедагогов России, так что право вести связанную с медиа дисциплину у меня есть. Я сказал студентам: "Из медиа у меня прежде всего кинематограф".
Однажды в конце занятия я предложил посмотреть фильм, который когда-то произвёл на меня потрясающее впечатление. Таких фильмов немного. Это "Пролетая над гнездом кукушки" (18+). Я немного рассказал о картине и включил. Но, когда фильм начался, я понял, что мы смотрим его по-разному. Действие начинается не сразу: сначала в психиатрическую больницу привозят МакМёрфи, идут разговоры, диалоги. Я смотрю на студентов: кто-то откинулся, кто-то уже взял телефон. Жду, когда они вовлекутся, но начало они смотрят довольно рассеянно. Меня это стало беспокоить, даже мучить: я же сказал, что фильм произвёл на меня сильнейшее впечатление.
Прозвенел звонок. Я говорю: "Ну всё, сейчас перерыв, потом будем досматривать". Мы снова включили фильм, и вдруг из амфитеатра раздался девичий голос: "Александр Семёнович, а можно мы дома досмотрим?" Для меня это был полный провал. Что значит — дома досмотрим?
— Собственно начало рассказа готово, дело за развязкой и финалом.
— Да, и я его написал. Спросил: "Все хотят домой?" Меня уже задело происходящее, и я почти не слышал ответов. Только один парень — интересный, с длинными волосами — сказал: "Я буду смотреть". Я же был настолько расстроен, что просто объявил: "Всё, заканчиваем. Идите". Но они почему-то продолжали сидеть. Я говорю ещё раз: "Можете идти". Потом добавил: "Чтобы вам было легче уйти, я первым покину аудиторию. А когда вернусь, вас здесь уже не будет".
В гневе дошёл до кафедры, немного остыл. Прошло буквально несколько минут. Подумал: "Я же не могу их бросить". Но, возвращаясь, говорил себе: "Будешь наивным человеком, если надеешься, что они остались". А они остались. Все сидели. Захожу и спрашиваю: "Ну что, смотрим?" Они отвечают: "Смотрим".
Когда фильм закончился, времени на обсуждение уже не осталось. Говорю: "Поговорим позже. Ответьте только на один вопрос. О чём фильм?" Наступила тишина, а потом раздался голос: "О свободе".
— Чётко.
— Да. Отпустил их и подумал: значит, всё-таки можно до них достучаться. Но важно понимать: я по-настоящему обиделся, по-настоящему не знал, как поступить. Это не была какая-то педагогическая игра, в которой я изображал умника. Такие случаи меня вдохновляют. Я уже понимаю, что в вузе меня держит не только работа. Меня держат эти первокурсники, с которыми вдруг что-то получается.
— Они и дальше будут подбрасывать вам темы.
— Надеюсь. Вот ещё один случай, о котором я тоже написал. Была группа, где учились одни парни, девушек не было. На занятиях им было всё равно: лежали на партах. Объясняли, что устали, потому что по вечерам работают. Один парень лежал прямо на первой парте. Я спросил, как его зовут. Он ответил: "Платон" .
Спросил его, почему он лежит на парте. Он честно сказал: "Неинтересно". "Знаешь, что это за имя Платон?" Стал рассказывать ему о философе Платоне, о Сократе, который добровольно принял смерть: свободные граждане Афин приговорили его к смерти. История известная.
— Платон проснулся?
— Да. Мы разговорились. На следующем занятии я дал задание, и он вышел отвечать. После этого дело пошло, группа стала работать. К концу семестра студенты спросили: "А вы что, больше у нас не будете?".
Когда все стали выходить, Платон остался стоять. Он дождался, пока мы останемся вдвоём, и спросил: "Александр Семёнович, можно я вам подарок сделаю?". Он полез в сумку, и я уже подумал: господи, сейчас достанет бутылку или что-нибудь такое — будет конфуз. Но он достал небольшой свёрток и сказал: "Я тут вчера рыбу солил". Оказалось, у него хорошо получилось, и он принёс мне попробовать. Очень трогательный подарок.
Тематическое фото. Фото: Личный архив
— В советское время существовала писательская среда, определённый литературный котёл. У писателя был статус, на него смотрели другими глазами. Как вы думаете, писателю лучше быть одиночкой и самому прокладывать дорогу или литературные объединения и сегодня могут стать серьёзным стимулом для литературы?
— У меня есть знакомая, она пишет. Видно, что она серьёзно увлечена литературой. Она ездила на семинары, что-то выигрывала, потом получила литературную премию. Ей всё это было интересно. Насколько такой опыт помог ей раскрыться, я не знаю. Но, наверное, если у человека есть талант, подобная среда может ему что-то дать. Если таланта нет, всё равно может получиться интересная жизнь — главное, не комплексовать из-за того, что кто-то добился успеха, а ты нет.
Я не знаю, насколько писатели благородны друг к другу. Если люди, которые пишут или хотят стать писателями, варятся в одном котле, они поддерживают друг друга или видят соперников? Трудно сказать. У слова "писатель" есть определённый вес. Есть писатель, а есть человек, у которого есть вкус к слову, желание выразить что-то.
— Люди стали хуже владеть русским языком?
— Да. Во многом потому, наверное, что теперь редко приходится писать от руки. Обычно печатают на клавиатуре, пересылают готовые тексты, набирают сообщения в телефоне и так далее.
— А разговорным языком хуже владеют ?
— Разговаривают порой через пень-колоду, пока их не раскачаешь. Но встречаются молодые люди, которые говорят очень интересно. Откуда у них это — много ли читают или что-то другое повлияло, — не знаю.
Был у меня студент — крупный, напоминал большую панду. Таких называют "ботаник": будь он не таким огромным, был бы стопроцентным "ботаником". На занятиях я называл какое-нибудь имя или фильм, обращался к нему: "Миша, ну как же этого не знать?". А он отвечал: "Конечно". И действительно всё знал, всё смотрел, много читал.
— Наверное, желание человека быть умным, знать больше о мире и интересоваться им неискоренимо.
— Конечно. Его просто нужно разбудить.
