Фото: Участники арт-группы из Германии и Беларуси
"Небесный свод горел огнём": 40 лет со дня аварии на Чернобыльской АЭС
Хроника событий и воспоминания очевидцев
В ночь на 26 апреля 1986 года мир оказался свидетелем одной из самых трагических страниц своей истории. Обычной весенней ночью на четвёртом энергоблоке Чернобыльской атомной электростанции, рядом с городом Припять, произошла катастрофа, истинные масштабы которой тогда ещё невозможно было осмыслить. Она стала крупнейшей аварией в истории атомной энергетики — трагедией, навсегда изменившей судьбы миллионов и серьёзно пошатнувшей веру в "мирный атом".
Сегодня, спустя сорок лет, 26 апреля остаётся днём всемирной скорби. В этот день вспоминают тех, кто оказался в эпицентре трагедии: пожарных, ликвидаторов, врачей, военных и мирных жителей, чьи жизни навсегда разделились на "до" и "после". ИА AmurMedia возвращается к хронике тех событий, чтобы вновь восстановить ход трагедии и напомнить, какой ценой удалось сдержать её последствия. Нам также удалось побеседовать с одним из свидетелей аварии — Валерием Ефремовичем Штомпелем. В составе оперативных служб он работал в зоне заражения, находясь буквально на волосок от смерти.
В тот год весна была тревожной,
Небесный свод горел огнём,
И ветер нёс по полю дрожью
О том, что мир уже не тот…
(Алла Симонова)
Июнь 1992 года: Костин в машинном зале под 4-м реактором. Фото: Архив фотографа Игоря Костина
Июнь 1992 года: Костин в машинном зале под 4-м реактором. Фото: Архив фотографа Игоря Костина
1:23. Точка невозврата
Всё началось накануне — 25 апреля. На станции готовились к плановой остановке реактора для ремонта. Одновременно было решено провести эксперимент: проверить, сможет ли турбогенератор некоторое время вырабатывать электроэнергию за счёт инерции вращения в случае аварийного отключения. К полуночи мощность реактора начали снижать до заданного уровня, однако процесс пошёл не по плану — она практически упала до нуля. Вместо того чтобы остановить реактор, персонал попытался восстановить мощность, нарушив регламент.
В 1:23 ночи эксперимент всё же начался, но уже через считанные секунды ситуация вышла из-под контроля: мощность реактора стремительно возросла. Нажатие аварийной кнопки не спасло. В 1:24 прогремел первый взрыв, сорвавший крышу реактора — многотонную плиту. Следом произошёл второй, разрушивший активную зону. В атмосферу вырвались тонны радиоактивных веществ, начались пожары. Первые жертвы появились сразу.
Через несколько минут к станции прибыли пожарные расчёты. Они поднимались на крышу, тушили огонь, не зная, что работают в смертельно опасной среде. Без надлежащей защиты, ценой собственной жизни, они не позволили огню распространиться дальше.
Позже это состояние — растерянность, страх и непонимание происходящего — с пронзительной точностью передаст Светлана Алексиевич в книге "Чернобыльская молитва" (18+). Очевидцы вспоминают: самого взрыва никто не видел — только пламя, будто поглотившее небо. Оно светилось, поднималось всё выше, а вместе с ним шли копоть и невыносимый жар. Крыша станции горела битумом, и огонь словно полз по ней, как живой. Пожарные шли по раскалённой поверхности, как по смоле, сбивали пламя ногами, сбрасывали обломки графита.
"Уехали без брезентовых костюмов (пожарные* — прим.ред.) — в одних рубашках, их не предупредили, их вызвали на "обыкновенный пожар". В семь часов мне сказали, что он в больнице. Я побежала туда, но вокруг уже стояло кольцо милиции, никого не пускали. Только машины "скорой" въезжали и выезжали. Кричали: к машинам не подходить — счётчики зашкаливают. Я всё-таки нашла знакомую врача, схватила её за халат: "Пропусти меня". Она только ответила: "С ним плохо. Со всеми плохо". И всё же мы пробежали внутрь — на несколько минут. Я увидела его… опухшего, отёкшего, с почти исчезнувшими глазами. И только одна мысль: "Надо молока. Много молока… пусть выпьют хотя бы по три литра". Но он уже не мог пить. Тогда ещё никто не понимал, что происходит. Многие врачи, медсёстры, санитарки позже заболеют и умрут. Но тогда это было впереди — и никто не знал. В десять утра умер оператор. Он был первым…в первый день. Потом стало известно, что под завалами остался Валера Ходемчук — его так и не достали, просто забетонировали. Но тогда ещё казалось, что это не конец…", — Людмила Игнатенко, жена погибшего пожарника Василия Игнатенко.
"...Он стал меняться — каждый день я уже встречала другого человека… Ожоги выходили наверх… Во рту, на языке и щеках, сначала появились маленькие язвочки, потом они разрослись. Пластами отходила слизистая, пленочками белыми. Цвет лица… Цвет тела… Синий… Красный… Серо-бурый… А оно такое все мое, такое любимое! Это нельзя рассказать! Это нельзя написать! И даже пережить… Спасало то, что все это происходило мгновенно, некогда было думать, некогда было плакать. Я любила его! Я еще не знала, как я его любила! Мы только поженились, еще не нарадовались друг другу… Идем по улице. Схватит меня на руки и закружится. И целует, целует. Люди идут мимо, и все улыбаются. Клиника острой лучевой болезни — четырнадцать дней… За четырнадцать дней человек умирает…", — Людмила Игнатенко, жена погибшего пожарника Василия Игнатенко.
Тем временем официальная информация запаздывала. Утром в Припяти ещё продолжалась обычная жизнь — люди шли на работу, дети играли во дворах, не подозревая о случившемся. Лишь к вечеру было принято решение об эвакуации. Днём 27 апреля по радио прозвучало сообщение о временном выезде. Жители покидали дома в спешке, беря с собой только самое необходимое, не зная, что больше никогда не вернутся. Город опустел всего за несколько часов.
Первое официальное сообщение прозвучало лишь 28 апреля. Но и после этого реальные масштабы трагедии ещё долго оставались скрытыми. В последующие дни началась масштабная эвакуация из прилегающих территорий и развернулись работы по ликвидации последствий. В зону направляли тысячи людей — военных, инженеров, врачей. Они расчищали заражённую территорию, сбрасывали материалы в разрушенный реактор, возводили защитный саркофаг, сдерживая распространение радиации ценой собственного жизни.
14 мая с обращением к стране выступил президент СССР Михаил Горбачёв.
"Мне позвонили в 5 утра 26 апреля и сообщили, что на Чернобыльской АЭС произошли серьезная авария и пожар, но что реактор цел. Дело в том, что в первые часы и даже в первые сутки после аварии не было понимания того, что реактор взорвался и что произошел гигантский ядерный выброс в атмосферу. Тем не менее я немедленно дал указание о создании правительственной комиссии по расследованию причин аварии и устранению ее последствий. В тот же день в Припять вылетели специалисты из Москвы и Киева, а к вечеру к ним присоединилась правительственная комиссия под руководством Бориса Щербины, тогда заместителя Председателя Совета Министров СССР. Я был в постоянном контакте и с Щербиной, и с академиком Легасовым — то есть получал информацию из первых рук. В первые же дни была создана специальная группа в Политбюро, которая координировала работу правительственной комиссии и других ведомств, ведь по мере осознания масштабов катастрофы в ее ликвидацию включалось все больше людей. Конечно, сейчас, задним числом, можно только пожалеть, что понимание не пришло сразу или хотя бы быстрее", — вспоминал он в одном из интервью.
1988 год: родственники на похоронах ликвидатора Александра Гуреева, очищавшего крышу 3-го реактора. Фото: Архив фотографа Игоря Костина
К этому моменту о катастрофе уже говорил весь мир. В первые часы после взрыва погибли 31 человек — сотрудники станции и пожарные, оказавшиеся в зоне смертельного излучения. Сотни тысяч получили опасные дозы радиации, миллионы так или иначе оказались затронуты последствиями аварии. И всё же точные цифры до сих пор остаются предметом споров: слишком велика была цена и слишком трудно измерить её до конца.
По официальным данным, в первые часы и дни были подняты пожарные расчёты Чернобыля и Припяти, затем к ним присоединились бригады из Киева и соседних регионов. Они шли к ещё горящему реактору практически без защиты — в брезентовых костюмах, касках и противогазах, не способных остановить невидимую угрозу. Именно эти люди первыми приняли на себя удар стихии, природу которой тогда ещё не осознавали в полной мере.
Май 1986 года: в 30-километровой запретной зоне вокруг реактора ликвидаторы замеряют уровень радиации на полях с помощью счетчиков. Фото: Архив фотографа Игоря Костина
Позднее к ликвидации последствий подключились силы сразу нескольких ведомств. В 30-километровой зоне вокруг станции работали военные, инженеры, медики, специалисты различных служб. Позже их всех назовут ликвидаторами. Они действовали сменами: те, кто получал предельно допустимую дозу облучения, покидали зону, уступая место другим. Всего через эту систему прошли порядка 600 тысяч человек…
Их главной задачей в первые дни было остановить выброс радиоактивных веществ и предотвратить ещё более разрушительные последствия — повторный взрыв реактора. Когда эту угрозу удалось частично нейтрализовать, начался следующий этап: масштабная дезактивация территории и строительство защитного саркофага, который должен был надолго изолировать разрушенный энергоблок от внешнего мира.
Дальнейшие работы растянулись на месяцы и годы. Уже к осени 1986 года над разрушенным четвёртым энергоблоком был возведён первый защитный саркофаг — в условиях высокой радиации, в предельно сжатые сроки. Он должен был изолировать остатки реактора и снизить выбросы, однако изначально создавался как временное решение. Со временем конструкция начала разрушаться, что потребовало новых мер безопасности.
Чернобыльская АЭС. Фото: Архив фотографа Игоря Костина
В последующие десятилетия зона вокруг станции оставалась объектом постоянного контроля. В 2016 году над старым саркофагом установили новый защитный купол — так называемое "Укрытие-2", или Новый безопасный конфайнмент. Эта гигантская арка позволила значительно снизить риски дальнейшего распространения радиации и создала условия для постепенного демонтажа нестабильных конструкций внутри.
Что касается территории, последствия аварии оказались сокрушительными. 30-километровая зона отчуждения вокруг станции до сих пор остаётся непригодной для постоянного проживания. В наиболее загрязнённых участках, особенно вблизи реактора, уровень радиации остаётся опасным и сегодня. Учёные сходятся во мнении, что полное восстановление этих земель займёт сотни лет.
Чернобыль. Фото: Архив фотографа Игоря Костина
Город сталкеров и призраков
После аварии на Чернобыльской АЭС пострадавшие территории были разделены на зоны различной степени опасности — от районов с ограниченным доступом до полностью закрытых пространств, где жизнь человека была признана невозможной. Так появилась зона отчуждения — особая территория, возникшая сразу в трёх республиках: на Украине, в Белоруссии и в России.
Где-то время словно остановилось, оставив после себя пустые деревни и застывшие улицы, а где-то природа постепенно начала возвращать утраченное. Леса разрослись, дороги исчезли под травой, животные вновь заселили места, где когда-то кипела жизнь. Украинская часть зоны остаётся самой обширной: тысячи квадратных километров, десятки покинутых населённых пунктов и строгая система контроля, действующая до сих пор. Именно отсюда началась трагедия, последствия которой человечество продолжает осмысливать спустя десятилетия.
По мере приближения к Припяти приборы фиксируют повышенный радиационный фон. У въезда — стела "Припять 1970", рядом — табличка "Рыжий лес" — место, где природа изменила цвет и структуру под воздействием радиации. Деревья здесь действительно напоминают застывшую осень: выжженные, с необычной, почти мёртвой окраской. Перед въездом в город — контрольный пункт. Здесь проверяют документы, фиксируют маршруты, а гиды напоминают строгие правила: не сходить с троп, ничего не трогать, не поднимать предметы с земли. Даже спустя десятилетия зона остаётся непредсказуемой — радиационная пыль может скрываться в траве, на стенах и в развалинах зданий.
Появилось и новое понятие — "чернобыльский человек". Так называют тех, чья жизнь навсегда разделилась на "до" и "после" аварии — людей, оказавшихся между прежним миром и новой реальностью, к которым окружающие начинают относиться иначе.
«Тени Припяти". Фото: Участники арт-группы из Германии и Беларуси
"Ты живешь… Обыкновенный человек. Маленький. Такой, как все вокруг — идешь на работу и приходишь с работы. Получаешь среднюю зарплату. Раз в год ездишь в отпуск. У тебя — жена. Дети. Нормальный человек! И в один день ты внезапно превращаешься в чернобыльского человека. В диковинку! Во что-то такое, что всех интересует и никому неизвестно. Ты хочешь быть как все, а уже нельзя. Ты не можешь, тебе уже не вернуться в прежний мир. На тебя смотрят другими глазами. Тебе задают вопросы: там было страшно? Как горела станция? Что ты видел? И вообще, могут ли у тебя быть дети? Жена от тебя не ушла? На первых порах мы все превратились в редкие экспонаты. Само слово "чернобылец" до сих пор — как звуковой сигнал. Все поворачивают голову в твою сторону…Оттуда!" — Николай Фомич Калугин.
Припять когда-то была городом будущего. Здесь строили школы и детские сады, открывали магазины, кинотеатры, больницы, дома культуры. Город задумывался как современный, молодой и комфортный — с широкими проспектами, парками и развитой инфраструктурой. Его населяли в основном молодые специалисты и семьи работников станции — средний возраст едва превышал двадцать пять лет. Основанная в 1970 году, она стремительно росла и к 1986 году насчитывала почти 50 тысяч жителей. Её будущее виделось масштабным — до 80 тысяч и более. Но в апреле 1986 года история города оборвалась за одну ночь.
Сегодня здесь почти не осталось домов, которых не коснулись время и мародёры. В первые недели после эвакуации город стоял нетронутым, но затем сюда начали возвращаться те, кто искал в покинутом месте следы прошлого. В квартирах до сих пор можно увидеть тетради, фотографии, книги, посуду — всё так, будто хозяева вышли лишь на минуту.
"Тогда уже было понятно, что радиация — это то, что не имеет ни запаха, ни вкуса, ни звука. Она не стреляет и не взрывается, но при этом уничтожает всё живое"
В истории этой трагедии есть имена тех, кто остался верен своему долгу до конца. Одним из них стал Валерий Ефремович Штомпель.
— Я был старшим опером уголовного розыска. Сначала нас направили на двое суток, но в итоге мы работали по 12–15 суток без нормального отдыха. Солдаты падали после нескольких часов службы, получали лучевые травмы, их сразу забирали "скорые"…Это была настоящая чёрная страница. Нам говорили о средствах защиты, даже о том, что алкоголь может временно снижать воздействие радиации. Но это не решало главного — мы не понимали весь масштаб происходящего, — вспоминает он.
Сегодня Валерий Ефремович продолжает делиться своим опытом с молодым поколением, стараясь сохранить память о трагедии и передать её тем, кто не застал этих событий.
— Мне 72 года, я продолжаю работать, слава богу. Ношу свои знания как ветеран-наставник и делюсь ими с детьми…Мы стараемся передавать патриотизм, чтобы помнили историю страны, — рассказал он.
Чернобыль и сегодня остаётся напоминанием о цене человеческой ошибки и о мужестве тех, кто встал перед её последствиями. Здесь время действительно застыло — в пустых домах, заросших улицах, ржавеющих детских площадках и в памяти людей, для которых эти события стали частью жизни навсегда.
